Школа для особенных детей – «Школу ребенок не потянет, сделаем инклюзию для себя». Что мешает принять особых детей в обычные классы и группы

Содержание

«Школу ребенок не потянет, сделаем инклюзию для себя». Что мешает принять особых детей в обычные классы и группы

Испорченная мебель, бранные выкрики в адрес одноклассников и учителей, провокации, слезы, игнорирование, «потерялся между столовой и туалетом», «залез под парту и пинался ногами, когда его пытались вытащить» – все это неотъемлемая часть инклюзивного образования, связанного с ментальными сложностями. Насколько наше общество реально готово к принятию детей с особенностями развития, размышляет психолог, тренер, сторонник инклюзивного подхода в образовании Дмитрий Корнилов.

На протяжении восьми лет инклюзивное образование пытается встроиться в российскую школу. В инклюзивном классе должно быть не более 20% детей с ОВЗ, большее количество превращает его в спецкласс. Если учесть, что на 2019 год процент детей с инвалидностью составляет примерно 2,5% от общего числа, то в теории инклюзия становится возможной. Но что же на практике?

Дмитрий Корнилов

Безусловно, реформа об инклюзивном образовании полезная и нужная. Ее реализация – это, во-первых, включение детей с ограниченными возможностями в жизнь социума, а стало быть, начало социализации с малых лет. Нормотипичные дети в свою очередь получают навыки общения и гармоничной жизни в новом социуме, развивая терпимость, заботу и психолого-педагогические качества. 

По моим наблюдениям, чем больше опыта общения с «особятами» получают обычные дети, тем более стойкими и чувствительными становятся в пубертатном и постпубертатном периоде. В дальнейшем, когда им придется выстраивать взаимоотношения в учебной и рабочей среде, приобретенная гибкость, терпимость и толерантность будут весьма кстати. Обычно в каждой детской группе все роли распределены, и всегда есть тот, кто оказывается слабее других. Когда в такой группе появляется особый ребенок – «слабый» становится сильнее и наравне со всеми заботится о том, кому реально нужна помощь. 

Во-вторых, такой подход позволяет родителям увеличить социальные контакты и не замыкаться в сложностях ребенка. Это приводит к лучшему качеству жизни, открывает новые пути самореализации, возвращает человека в полноценную общественную жизнь. В-третьих, это колоссальная экономия бюджетных средств за счет закрытия специализированных школ и детских садов. 

И если в инклюзивном образовании столько плюсов, то в чем тогда проблема?

Инклюзия – или инвалидизация общества?

Говоря о сложностях инклюзии, я в первую очередь рассматриваю интеграцию людей с ментальными нарушениями. Идея с инклюзией в целом хорошая, но в том виде, в котором она есть сейчас, ведет к инвалидизации всего общества, а не к реальной интеграции людей с ОВЗ. Не люди с ограниченными возможностями подстраиваются под окружающий мир, а окружающий мир подстраивается под особых людей.

Валерий Панюшкин: Инклюзия – зачем мы это делаем?

К сожалению, я не видел ни одного учебного заведения, показывающего стопроцентный результат социализации детей с ментальными нарушениями. И даже тридцатипроцентный результат социализации «тяжелых» детей не видел.

Уровень тяжести, о котором я говорю, – это комплекс, куда входит уровень интеллекта, социальная ситуация (окружение ребенка, финансовые возможности семьи, психическая подготовленность родителей), физические и физиологические особенности, вовлеченность в процесс болезни и выздоровления родителей и ближайших родственников. 

И здесь на первое место выходит не столько переоборудование школ пандусами, лифтами, дублирование надписей шрифтом Брайля, сколько переобучение и переподготовка педагогического состава. Безусловно, не обойтись и без общественного принятия. Именно принятия, а не выполнения поручений.

Декларируя дружелюбность к детям с особенностями, по факту мы получаем неготовность учебных заведений принимать таких детей.

Педагоги далеко не всегда понимают, как нужно действовать, в итоге рушится образовательный процесс всей группы. Зачастую дети без сложностей в поведении начинают эти сложности проявлять. Еще бы, ведь учителя уделяют гораздо больше внимания более шумным и странным ученикам, а иногда и делают некие послабления… Как результат: уровень знаний падает, а руководство школ старается перевести особенных ребят на домашнее обучение, дабы не портить статистику успеваемости и сохранить стабильность в работе учителей. 

Второй важный момент – безопасность учеников как с особенностями, так и нормотипичных. Агрессии в ту или иную сторону более чем достаточно, даже один срыв может привести к серьезным последствиям. 

Например, одного из моих воспитанников с особенностями развития выгнали из обычной школы из-за того, что он ударил девочку: та громко кричала на перемене, а он не смог ей объяснить, что нужно вести себя тише, и применил физическую силу. Позже очень сильно переживал, но исправлять ситуацию уже было поздно. Случай агрессивного поведения со стороны мальчика был не первый. В итоге его перевели в коррекционную школу. 

Чего хотят родители детей с ментальной инвалидностью

Чего хотят родители особых детей? Того же, что и родители обычных: видеть их здоровыми, счастливыми и самостоятельными. Часть мам понимает, что ребенок никогда не сможет обучаться наравне с другими, потому в ряде случаев сами выступают против инклюзивного образования. Но стараются найти возможность общаться (играть на одной площадке, посещать кружки) с нормотипичными детьми с малых лет, что, по их мнению, приведет к формированию приемлемых социальных паттернов поведения. Как крайность, многие из таких родителей выбирают для своих детей спецшколы, а не инклюзивные классы, хотя ребенок вполне бы мог и потянуть этот вариант.

«У нас есть ребенок с аутизмом, беретесь?» – «Нет, нет!»

Другая крайность – «пробивные родители». Такие не находят сложностей ни в себе, ни в существенно ограниченных возможностях ребенка и направляют свою энергию не на адаптацию, а на желание получить все возможное от общества путем войны. Их кредо можно сформулировать примерно так: «Ребенок слаб, потому создайте условия для его нахождения здесь, даже если это вызывает неудобство окружающих, и наберите правильных детей, чтобы играли, не обижали и заботились».

Так или иначе родители особых детей выпадают из полноценной жизни общества. Ведь бóльшую часть времени они вынуждены искать подходящие школы и возить ребенка на дополнительные занятия, где скорректируют поведение и дадут возможность если не пообщаться, то хотя бы посмотреть, как общаются другие дети. Даже в случае с обычной школой родители особых детей все равно должны прикладывать больше усилий, чтобы помочь ребенку с интеграцией. В случае с коррекционной школой – тем более: времени «для себя» вообще не остается.

Из инклюзивных в коррекционные – и обратно

Развивающим и досуговым центрам привлечение детей с ОВЗ бьет по бюджету, а зачастую и по репутации. Ведь показать красиво детей с ментальными особенностями на фото не всегда получается, да и родители часто по старинке воспринимают инклюзивные классы и группы как советские классы коррекции, куда «спихивали» тех, кто послабее. Технологически отточенный для преподавателей и эффективный в плане показателей для родителей результат выстраивать тоже очень сложно. Да и в силу темперамента особые дети часто, как маленькие ураганы, оставляют после себя погром: расписные подоконники, обои, отломанные ручки у шкафов, сожженные инструменты… 

Родителям тоже непросто: тяжело слушать жалобы на своего ребенка, легче водить туда, где скажут, что все хорошо и по сравнению с остальными он кусается не так больно, бьет не так сильно, кричит не так громко.

Но особенные дети – это тренд, потому формально они присутствуют практически везде. На практике – в классах и залах – это скорее исключение.

Специализированным центрам перестроиться с «особят» на работу с обычными детьми также непросто. Те немногие центры, которые действительно пытаются работать с ментальными нарушениями именно в инклюзивном плане, со временем начинают испытывать дефицит в нормотипичных детях, что сводит само понятие инклюзии на нет.

Ребенок ползает на уроке и колет всех иголкой – перевоспитывать или лечить?

С 20% детей с ОВЗ этот показатель постепенно увеличивается до 50, 80%. Как итог, эти развивающие центры закрывают свои двери для особых детей, а те, что не закрывают, начинают испытывать сложности с коррекцией и адаптацией. Так как превращаются в те же самые школы особого вида, где дети с особенностями просто не могут увидеть социального поведения. 

Сейчас среди родителей особых детей популярна идея «сами организуем для себя», но процесс обычно выливается опять же в создание коррекционного центра, который дружественно относится к нормотипичным детям. Знаю случаи, когда родители особых детей объединяются в сообщества и организуют по факту коррекционные центры, называя их инклюзивными. На деле в такие центры ходят около 90% особенных и только 10% нормотипичных ребят – как правило, это братья и сестры.

Что нужно для успеха

Для успешной реализации инклюзивного образования школе или центру, принимающим ребенка с ментальными нарушениями, нужно обратить внимание на следующие моменты:

  • Безопасность для себя и окружающих
    . Одно дело терпимо относиться к особенностям поведения, и совсем другое – находиться в постоянном напряжении: а не случится ли сейчас что-то страшное со мной или моим другом? Повышенная фоновая тревога, как показывает практика, приводит к увеличению индивидуальной агрессии. 
  • Сохранный интеллект. Речь идет не о гениальности или одаренности, а о возможности понимания причинно-следственных связей, элементарного обобщения, вычленения доминанты, следования формальной логике.
  • Заинтересованность родителей в адаптации ребенка. К сожалению, часть родителей на деле не слишком в этом заинтересованы. Кто-то от этого получает эмоциональные бонусы, кто-то материальные.

Эти три пункта – не исчерпывающие для принятия решения о приеме или не-приеме ребенка в учебное заведение. Вопрос об инвалидности и направлении в ту или иную школу решают психолого-медико-педагогические комиссии. Однако это три столпа, в зависимости от которых инклюзия возможна или невозможна в принципе.

Для успешной инклюзии – в том виде, в котором она есть, например, в некоторых странах Европы, – изменения должны быть не только в области образования, но и в области административного и уголовного права в отношении общества к людям с ОВЗ и, что очень важно, в отношении людей с ОВЗ к обществу.

Зачастую у ментальных инвалидов есть желание получать права и свободы как здоровому человеку, но в случае проступков нести ответственность как инвалид.

Родители из Испании рассказывают, что, например, если ребенок ударит тьютора в автобусе, то его лишают права ездить на общественном транспорте в течение месяца или вообще лишают посещения школы на это время. В Ирландии, также со слов родителей, особых детей с агрессией могут, по закону, исключить из детского сада, школы «за то, что много кричит и нервничает». В Швейцарии есть специальные тюрьмы для душевнобольных. У нас же размытость закона в этом смысле позволяет в некоторых случаях прикрываться болезнью, когда удобно.

В моем понимании инклюзия должна стать многоуровневой системой, где социализация начинается с раннего детства с оказанием поддержки семье. Этот процесс должен быть гибким и непрерывным, а основной задачей надо сделать развитие коммуникации, а не набор формальных общеобразовательных знаний. Системная подготовка ребенка к самостоятельной жизни в обществе – вот что по-настоящему важно. Это поможет реальной интеграции людей с ОВЗ в социум.

Фото: argumenti.ru; из архива автора

www.pravmir.ru

Побои в одной из лучших московских школ для детей, которым нужен особый подход

Кирилл Клейменов

Уголовное дело в Москве, оно только набирает обороты. Детям, которые нуждаются в особом отношении, школьную программу — в прямом смысле слова — вколачивали. Тяжелое видео.

Затрещины, тычки, пощечины по любому поводу. Четвероклассница просто не понимает, чего от нее хочет преподаватель. Тогда в ход идет указка. Другому мальчику достается тряпкой в лицо. Это видео выглядит жестоким, даже если не знать, что в классе не обычные ученики, а дети с особенностями развития. Многие не разговаривают, значит, пожаловаться на насилие не могут.

«Вот на этом кадре она бьет ее ладонью по лицу, по лбу. У одной из девочек была большущая такая гематома на ноге, и даже по виду напоминала каблук», — говорит администратор школы № 2124 Елена Поднебесных.

С гематомы у 12-летней девочки начался настоящий детектив. Администратор потребовала объяснений у учителя. Та отказалась отвечать. Тогда женщина обратилась к руководству школы, но понимания не нашла. На свой страх и риск наняла частного сыщика. Установили видеокамеры в классе. Съемку пришлось остановить на второй день. Нужно было срочно принимать меры.

«У нас, как понимаете, такая сфера деятельности, очень разнообразная, и видели мы многое, но этот факт очень сильно запал в душу», — признается сотрудник детективного агентства Антон Баукин.

«Это очень тяжелые дети, они очень хрупкие. Любой малейший стресс может для них вызвать даже летальный исход», — отмечает Елена Поднебесных.

История коррекционной школы на Таганке насчитывает больше 100 лет, она считается одной из лучших в городе. Родители привозят сюда детей с особенностями со всей Москвы, для многих это единственный шанс на социализацию. Неудивительно, что случившееся для родителей стало настоящим шоком.

Сергей Сергеевич — так зовут сына родители — свою школу очень любит, на занятия бежит с радостью. Мама всегда только благодарила учителей. Но когда появились эти видеозаписи, Марина Новицкая сразу написала в департамент образования: принимайте меры.

«Шок у родителей этого класса и шок у родителей всей школы. Я отдаю себе отчет, что завтра волею судьбы может сложиться ситуация, что мой ребенок попадет к ней в класс, всяко может быть, и я не хочу, чтобы это насилие проявлялось», — переживает Марина Новицкая.

Преподаватель, чье поведение привлекло внимание, устроилась на работу в коррекционную школу около года назад. Никто и подумать не мог, что происходит на уроках, за закрытыми дверями. В школе учатся ребята с ДЦП, синдромом Дауна, аутисты. К ним нужны особый подход и невероятное терпение. С такой работой не каждый справится.

«Неплохо было бы измерить личностные качества педагога, любит ли он детей, с какой целью он пошел в это конкретное коррекционное учреждение. Просто деньги зарабатывать, потому что есть зарплата, или он видит в этом некоторую дополнительную миссию», — отмечает психолог Александр Сухотин.

Встречаться со съемочной группой Первого канала Екатерина Тураносова отказалась. Но уже после того как эти видеозаписи были показаны в эфире Первого канала, Telegram-канал База опубликовал телефонный разговор с учителем. Или с кем-то, чей голос похож на ее так же, как же как ее фото на человека с видеозаписи:

«Я с этим видео не согласна. Возможно, там женщина похожая на меня, но я не могу утверждать, что вот это именно мои действия, что это делала я».

По итогам внутренней проверки в школе учителя уже уволили. А родители пострадавших детей написали заявления в полицию. Уголовное дело возбудили по 156 статье «Неисполнение обязанностей по воспитанию несовершеннолетних». Подозреваемая находится под подпиской о невыезде.

www.1tv.ru

Комфортные школы для детей с аутизмом: лучшие проекты в Москве

В каких инклюзивных школах Москвы используются наиболее эффективные технологии обучения детей с аутизмом? Какие есть «ноу-хау» у этих образовательных учреждений?

«С нашего проекта все начиналось». Школа № 1465

«Инклюзивное обучение детей с глубокой формой аутизма в Москве началось со школы № 1465, – рассказала интернет-порталу «Милосердие.ru» Екатерина Мень, директор Центра проблем аутизма. – Мы изучили наработки зарубежных специалистов, выбрали подходящие для России модели обучения, ознакомили с ними учителей и родителей.

Наш проект был модельный, образцовый, с него все начиналось. Когда другие родители увидели, как работают эти технологии, они стали пытаться выстроить на их основе обучение и где-то в других местах. Мы, в свою очередь, разработали курс повышения квалификации «Включи меня», который востребован среди учителей в разных городах России».

«Инклюзивный проект стал реализовываться в нашей школе в 2013-2014 учебном году, – рассказал «Милосердию.ru» Артур Луцишин, директор ГБОУ «Школа № 1465». – Дети, которые пришли к нам в первый класс с довольно большими проблемами в плане общения и в плане поведения, сегодня успешно социализировались. Часть из них могут посещать уроки без тьютора, большинство посещает почти все уроки, о чем в начале нашей работы мы могли только мечтать.

Даже некоторые неречевые дети за время обучения заговорили. Общее количество детей, которые обучаются у нас инклюзивно – порядка сорока».

В основе технологии – ресурсный класс или ресурсная зона. Это специально оборудованное помещение, где специалисты готовят детей с особенностями развития к включению в общеобразовательный процесс. Обычные уроки эти ученики посещают в сопровождении индивидуального тьютора.

Неотъемлемая часть технологии – методы структурированного обучения и прикладной поведенческий анализ (Applied Behaviour Analysis, ABA).

«Это универсальная технология. Она подходит детям с любыми нарушениями поведения, интеллекта, мобильности», – отметила Екатерина Мень.

«Ресурсный класс – это транзит»

В ресурсном классе закладываются основы навыков – академических, коммуникативных, социальных. На обычные уроки ребенка приводят оттуда сначала минут на 10-15, постепенно увеличивая этот интервал. Первоклассники с РАС (расстройство аутистического спектра) практически 90% времени проводят в ресурсной зоне и объединяются с остальными ребятами только на каких-то мероприятиях.

«Приходя в класс с тьютором, адаптируясь к требованиям обычного учителя, они постепенно все больше времени проводят в общеобразовательном классе, и в ресурсную зону возвращаются лишь по мере необходимости. Она нужна для психологической разгрузки и купирования негативных форм поведения, которые сохраняются у детей с аутизмом», – объяснил Артур Луцишин.

«Эта технология позволяет не срывать уроки в общеобразовательной школе, – добавила Екатерина Мень.

– Ведь ребенок с аутизмом – это перманентный кризис. У него могут быть поведенческие срывы, истерики, он может сползти под парту и не отзываться на свое имя.

В таких случаях мы уводим его в ресурсную зону и выправляем его поведение, чтобы потом он опять вернулся в общий класс».

«Важно понимать, что ресурсный класс – это транзит, то есть место, которое нужно покинуть. Его можно сравнить с аэропортом, – продолжила Екатерина Мень. – Мы можем многое сделать в аэропорту: поесть, почитать, купить какие-то вещи. Но мы приезжаем туда не за этим. Мы приезжаем в аэропорт для того, чтобы добраться до определенной точки. В нашей модели обучения пункт назначения – это общее образование.

Ресурсная зона – а это учителя-дефектологи, тьюторы, определенные пособия, дидактика, альтернативные средства коммуникации – дает возможность детям максимально подготовиться и выйти в общее образование».

Иногда понятие «ресурсный класс» трактуется по-другому, и это неправильно. «Мы видим, что иногда так называют отдельные коррекционные классы, то есть коллективы детей с особыми образовательными потребностями. Чтобы не было подмены понятий, мы стали использовать название “ресурсная зона” и подчеркивать, что это именно пространство», – сказала директор Центра проблем аутизма.

«Обратная инклюзия» и комната сенсорной разгрузки. Школа № 2009

В школе № 2009 обучаются 19 детей с аутизмом, она работает с такими учащимися уже третий год, используя технологию ресурсной зоны и методы структурированного обучения.

«У каждого ребенка есть тьютор – специальный сопровождающий, который помогает ему включиться в общеобразовательный процесс, слушать и слышать учителя, выполнять его задания, участвовать в школьной жизни наравне с другими детьми», – рассказала интернет-порталу «Милосердие.ru» Светлана Смирнова, руководитель Службы психолого-педагогического сопровождения ГБОУ «Школа № 2009».

Как именно дети с аутизмом участвуют в школьной жизни? В первую очередь они посещают общеобразовательные классы. У каждого ребенка есть свое индивидуальное расписание, в котором указано, когда он находится на общем уроке, когда он на уроке в ресурсном классе, а когда на индивидуальных коррекционных занятиях.

«Если поведение позволяет ребенку хотя бы 15 минут находиться на уроке, например, на объяснении учителя, или, наоборот, на закреплении в виде какой-то практической деятельности, он обязательно будет там присутствовать, – сказала Светлана Смирнова. – Если его поведение уже достаточно скорректировано, встает вопрос о том, как он осваивает общеобразовательную программу.

Дети с аутизмом нередко имеют сопутствующие интеллектуальные нарушения, и им требуется адаптация этой программы. Если отличия адаптированной программы от общей очень велики, тогда выход возможен лишь на те уроки, где различия минимальны: физкультура, музыка, трудовое обучение, художественное обучение.

А остальные предметы ребенок продолжает изучать в ресурсной зоне, под руководством учителя-дефектолога».

Главная цель программ, предназначенных для таких детей – формирование «жизненной компетенции», то есть знаний и навыков, которые помогут им стать более самостоятельными.

«Всем без исключения детям доступно участие во внеурочных мероприятиях, – продолжила Светлана Смирнова. – В школе проходят праздники, концерты, новогодние елки, конкурсы, экскурсии. Дети с аутизмом участвуют в них как в составе общеобразовательного класса, так и отдельными группами. Для них проводятся кружки, на которые они тоже приходят со своими тьюторами. Есть музыкальный кружок, кружок домоводства, батика и другие».

Дети с РАС чувствительны к различным раздражителям, таким как свет или шум, поэтому для них оборудована комната сенсорной разгрузки. Там есть сухой бассейн, качели, балансиры, мягкие кресла и подушки, а также укромные уголки, в которых ребенок может посидеть один, за шторкой.

В школе практикуется и так называемая обратная инклюзия. На игровые перемены, которые организуют специалисты ресурсной зоны, приходят дети из общеобразовательных классов. Для них участие в мероприятиях вместе с особыми детьми является поощрением, которое надо заслужить успехами в учебе и хорошим поведением.

«Где-то через год типично развивающиеся дети начали воспринимать наших детей как членов коллектива, болеть за них, рассказывать об их успехах родителям, учителям, другим ученикам в школе. Они гордятся, если их одноклассник хорошо выступил на каком-нибудь празднике. То есть окружающий социум принимает их, несмотря на их особенности», – заключила Светлана Смирнова.

«Мы опираемся на желания ребенка»

В чем особенности структурированного обучения? Во-первых, инициатива при этом исходит только от взрослого. Навык, которому планируется обучить ребенка, делится на отдельные блоки, которые выстраиваются в цепочку.

«Взрослый как бы ведет ребенка по ступенькам», – уточнила Екатерина Мень.

Во-вторых, взрослый создает для ребенка мотивацию. «Мы опираемся на то, чего хочет конкретный ребенок и ради чего он будет решать сейчас ту или иную задачу. Это очень персональный подход. Кто-то учится за пятерку, а кто-то хочет, чтобы ему дали собрать паззл с динозаврами. Прикладной поведенческий анализ позволяет учителю выявить интересы ребенка, чтобы затем установить контроль над его обучением», – объяснила Екатерина Мень.

«Ребенка никогда ни за что не наказывают, но всегда поощряют за те правильные действия, которые он совершает под руководством тьютора, – добавил директор школы № 1465 Артур Луцишин. – В основе деятельности тьютора лежит тщательный анализ особенностей ребенка и ежедневный контроль, ежедневный контакт с родителями».

В-третьих, при структурированном обучении очень часто используется визуализация, различные наглядные пособия, органайзеры. Каждый шаг становится для детей предсказуемым, и это помогает им ориентироваться в учебном пространстве.

«Для наших аутичных детей, тревожных и боящихся всего нового, школа превратилась в родное и комфортное пространство, – отметила Екатерина Мень. – Они идут в школу с радостью. Даже охранники, буфетчицы и уборщицы понимают, как себя вести с этими детьми, не только педагогический персонал. Старшеклассницы, которые собираются учиться на психологов, приходят в ресурсную зону, чтобы практиковаться.

Благодаря инклюзии, школа повышает свой рейтинг. Инклюзия добавляет гибкости в образовательный процесс, и это полезно всем детям».

«Сопровождение ребенка – это командная работа». Школа № 1540

«В нашей школе всегда был высокий уровень преподавания информатики, информационных технологий, есть инженерный класс. При этом у нас абсолютно все классы, с первого по одиннадцатый, являются инклюзивными. В каждом есть два-три ребенка с ОВЗ. При этом мы не работаем по классической модели ресурсного класса.

У нас есть несколько ресурсных зон, и сопровождение ребенка у нас – это командная работа разных специалистов», – рассказала интернет-порталу «Милосердие.ru» Софья Розенблюм, руководитель психолого-педагогической службы ГБОУ «Школа № 1540».

«В начальной школе используется комплексный командный подход: с детьми работают нейропсихологи, сертифицированный специалист ABA-терапии, дефектологи, логопеды, психологи, – продолжила она. – Все учителя начальной школы постоянно проходят дополнительное внутреннее обучение и применяют все эти подходы на практике.

Сентябрь – диагностический месяц. Специалисты посещают уроки, а потом проходят внутришкольные психолого-педагогические консилиумы, на которых вырабатывается индивидуальная траектория для каждого ребенка.

Она включает в себя, при необходимости, индивидуальные занятия, занятия в малой группе (пять-семь человек), а по каким-то предметам – занятия в большом классе. Составляется очень сложное расписание специалистов и детей, которое накладывается на общешкольное учебное расписание.

Малые группы по разным предметам могут иметь разный состав детей: по одному предмету – одни дети, по другому предмету – другие дети, в зависимости от конкретных особенностей каждого ученика.

Есть дети, которые постоянно сопровождаются тьютором. В других ситуациях тьютор сопровождает группу детей или же просто помогает основному учителю в классе. Иногда проводятся так называемые бинарные уроки, на которых нейропсихологи, дефектологи и логопеды работают вместе с основным учителем».

«Наши дети поступают в престижные вузы»

«В средней школе, с пятого по седьмой класс, применяется технология разноуровневого обучения. Вся параллель одновременно изучает какой-то предмет, например, русский язык или математику, в трех или четырех кабинетах. То есть с параллелью одновременно работают три или четыре учителя математики.

Дети делятся по уровням, а если мы говорим об особых детях, то и по их возможности конструктивно взаимодействовать с конкретным учителем. Часть детей из разных классов одной и той же параллели при этом обучается в малой группе. Получается довольно сложная схема.

С восьмого по одиннадцатый классы у нас уже предпрофильное и профильное обучение. Если ребенок, который ходит в класс определенного профиля, не справляется полностью с нагрузкой, для него составляется индивидуальный учебный план. Соответственно, он какие-то предметы изучает с классом, какие-то – дистанционно, какие-то – на профильном уровне, какие-то – по индивидуальной программе», – рассказала Софья Розенблюм.

Официально школа работает по такой системе с 2006 года, но опыт был накоплен еще раньше. Конечно, модель помощи менялась в соответствии с изменениями в системе образования.

Проект изначально создавался для детей с РАС, однако родители детей с другими особенностями развития тоже стали приводить их в эту инклюзивную среду. Сейчас в школе есть ученики с тяжелым нарушением речи, с ДЦП, двое слабослышащих, одна слабовидящая девочка, несколько детей с инвалидностью по соматическим заболеваниям.

«Наша система не универсальна, она годится не для всех детей, подчеркнула Софья Розенблюм. – Мы стараемся брать таких учеников, которые в принципе могут получить цензовое образование, но без правильно организованной помощи им это не удастся».

«Наши выпускники поступают не только в колледжи, но и в высшие учебные заведения, причем довольно престижные: Московский физико-технический институт, Московский авиационный институт, – добавила она. – Это истории успеха, безусловно, но в вузе трудности не заканчиваются, человек все равно остается аутистом.

Мы даем таким детям шанс состояться профессионально, но сказать, что это гарантия дальнейшей счастливой жизни, нельзя. Дальше нужно выстраивать модель поддерживаемого трудоустройства, поддерживаемого проживания и так далее».

Инклюзивные проекты Москвы. Справка
В Москве с сентября 2016 года действует проект «Ресурсная школа». Его площадками стали 58 образовательных организаций, имеющих богатый опыт работы с особыми детьми. В каждой школе есть свое ведущее направление: инклюзивное обучение слабовидящих, слабослышащих детей, учеников с нарушениями опорно-двигательного аппарата, тяжелыми нарушениями речи, задержкой психического развития, расстройствами аутистического спектра или интеллектуальными нарушениями.
Обучение детей с РАС – это одна из самых сложных задач, поскольку еще 5-7 лет назад представления о расстройствах аутистического спектра и эффективных способах помощи человеку с аутизмом были весьма размытые.
В 2015 году на базе 8 образовательных организаций был запущен проект «Инклюзивная молекула». Его целью было описание моделей обучения детей с РАС в рамках обычной школы.
C 2015 года Центр проблем аутизма разработал и начал образовательную программу «Включи меня!» Это курс повышения квалификации по внедрению модели инклюзии на основе методов структурированного обучения с технологией ресурсной зоны. Курс предназначен для учителей, администраторов школ и представителей родительских НКО со всей страны.
Благодаря программе «Включи меня!» не только ряд московских школ смогли начать работу по этой модели, но и школы других городов страны. В рамках программы работает «Школа тьютора» и площадка для стажировки на базе школы № 1465.
Еще один важный проект в рамках образовательной системы города Москвы – «Профессиональное обучение без границ». Одна из основных целей данного проекта – обеспечение равного доступа к профессиональному образованию. В Москве достаточно много колледжей, которые обучают молодых людей с различными особенностями развития, в том числе с интеллектуальными нарушениями.

www.miloserdie.ru

Психолог: В классе появился ребенок с особенностями – что делать?

По нынешнему законодательству, ребёнок с особыми потребностями имеет право учиться в общеобразовательной школе. На практике появление таких детей в обычном классе редко проходит гладко. На чём основаны и насколько оправданы страхи остальных родителей, приспособлена ли для особых детей нынешняя общеобразовательная школа, как грамотно обеспечить приход ребёнка в школу и есть ли будущее у российской инклюзии, рассуждает руководитель психолого-педагогической работой Программы «Пространство общения» Межрегиональной общественной организации помощи детям с особенностями психоречевого развития и семьям, психолог Анастасия Рязанова.

За последнее время в России произошло сразу несколько громких историй вокруг устройства детей-инвалидов.

Жители одной из красноярских пятиэтажек выступили против устройства пандуса для детского инклюзивного центра, помещение для которого выделила в их доме городская администрация.

Кто-то побоялся, что пандус помешает расположенной здесь же парковке, другие высказывали опасение, что инвалиды займут парковочные места во дворе дома, третьи вообще не хотят видеть у себя в доме инвалидов.

По существующему законодательству установку пандуса в подъезде необходимо согласовывать с собственниками квартир. История с пандусом тянется с мая, сейчас проходит голосование жильцов пятиэтажки, которое продолжится до 25 октября. Сегодня стало известно об аналогичной ситуации  в Смоленске — соседи не пожелали дать возможность человеку с рассеянным склерозом выходить на улицу. 

20 октября появилась  запись в фейсбуке режиссера и правозащитницы Ольги Синяевой. После того, как на фотографии классного альбома случайно попала дочь учительницы, в классе, где учится дочь Ольги, разразился скандал. Родители категорически не хотели видеть в альбомах своих детей фотографии девочки с синдромом Дауна, хотя из-за жизненных обстоятельств ребёнок постоянно находится у мамы на уроках.

Сейчас удалось добиться, чтобы в будущем учебном году девочка пошла в первый класс той же школы. Проблему с фотоальбомом будут специально обсуждать на родительском собрании.

— Если в обычном классе появляется, ребенок с особенными потребностями, как обычно реагируют на это родители?

— По-разному. Потому что общество сейчас по этому вопросу нельзя сказать, что едино. Соответственно, люди тоже разделяют разные позиции, даже внутри одного человека может существовать одновременно несколько взглядов и позиций.

Есть три больших группы представлений об инвалидности и ее последствиях в жизни — традиционная модель, медицинская модель и социальная модель. И в этом смысле, внутри каждого из нас могут сочетаться очень разные идеи.

С одной стороны, мы можем разделять, традиционные представления, например, о том, что особенные люди «не такие», «ужасные» и  «несут проклятие», или, наоборот, «благословение». У нас могут быть элементы представлений из медицинской модели о том, что человек — прежде всего биологический организм, и тогда мы рассматриваем этот организм сквозь понятие дефектов и  возможностей. И, наконец, есть социальная модель, когда мы смотрим на человека сквозь призму  его личности и взаимодействия с социальной средой, тогда речь идет о барьерах в жизни этого человека, возможностях для его активности и участия в социальной среде,  и о том,  в какой степени мы ответственны за эти барьеры.

Со всеми этими представлениями мы и сталкиваемся, когда в классе оказывается ребенок с особыми потребностями, речь идет и о родителях обычных детей и самого ребенка с особенностями, администрации, учителей, других детей — всех участников образовательного процесса.

— О чего зависит, каких именно представлений будет придерживаться человек?

— Во многом от знаний и представлений в тех сообществах, в которых мы вращаемся. Мы разделяем ценности этих сообществ, у нас всегда есть так называемая референтная группа —  та, с которой мы соотносим свои ценности.

Ещё очень важно наличие опыта. Большая проблема, что часть нынешних наших взрослых выросли в культуре, где практически не было соприкосновения с людьми с особыми потребностями. Поэтому есть много мифологических представлений и страхов: люди думают, например,  что общение с таким человеком опасно, что этим «можно заразиться».

— «Этот человек не такой как все, я не хочу с ним общаться»?

— На наше сознание влияет многое: и представления, которые мы смутно осознаем, и ценности, которые мы осознанно разделяем. Например, идеи демократического общества, ориентированного на идеи гуманизма, связанны с включением в общую жизнь людей, не похожих на нас. Их считают равноправными гражданами, такими же людьми, как и все остальные, без деления на «мы» и «они».

Только помимо  ценностей у нас должна быть компетентность, уверенность и знания о том, как общаться, как жить, учиться,  работать вместе, нужны практические умения. Необходим опыт взаимодействия, и чем больше этого опыта, тем лучше мы понимаем, что у нас уже получается, что еще не получается, что мы можем делать,  или о том, что люди с особенностями могут быть совершенно разными.

Когда опыта нет — нам очень страшно. Именно этот страх дает ощущение, что инвалиды опасны — «для моего ребенка, для меня лично».

— Если в классе появляется особенный ребенок, какой комплекс мер нужно предпринять, чтобы ослабить негативную реакцию?

— Прежде всего, нужна здоровая и ясная позиция тех людей, которые наделены властью в этой школе. Администрация должна прямо заявить: у нас в школе инклюзия, и это соответствует закону Российской Федерации. Это очень важно — дело не только в соответствии гуманитарным традициям, это именно закон, по которому все дети имеют право учиться в обычной школе. Эта позиция администрации должна быть ясна для тех, кто приходит в школу — для учителей, для родителей.

Дальше мы можем выстраивать диалог, потому что есть много опасений, незнания, тревог родителей, нужно про это разговаривать. Какие есть ожидания? Какие реакции? Чего вы боитесь для своих детей, какие есть опасения? Что можно делать, чтобы отношения сложились?  И еще много вопросов и тем. Это обоюдный процесс, чтобы и особым детям, и всем остальным в классе было хорошо.

— Что делать, если родители занимают жесткую позицию, говорят, например: «Мой ребенок не будет учиться рядом с этим уродом»?

— А вот здесь мы возвращаемся к тому, что есть закон. Не хотите учиться с ребенком с особенностями в развитии? Ищите другую. Но сначала надо открыто сказать, что у нас есть такие правила, а потом предоставить выбор.

— Закон о том, что дети с особыми потребностями могут учиться в общеобразовательной школе, вступил в силу с сентября 2013 года. Насколько обычная школа реально обеспечивает особые потребности?

— Для того чтобы эта инклюзия действительно состоялась, должны произойти как минимум три важные вещи. Во-первых — продвижение соответствующих ценностей — связанных с принятием, пониманием человека с особенными потребностями. Представлений о том, что мы живем в одном мире, в одном обществе, мы все друг от друга отличаемся, но это не ограничивает наш доступ к тем или иным возможностям, в том числе  услугам.

Вторая очень важная вещь – учителя и администрация должны пройти соответствующее обучение. Когда педагоги получают высшее профессиональное образование, им фактически ничего не говорят о том, кто такие дети с нарушениями развития, какие специальные навыки нужны для общения и обучения.

Вот такой пример, у нас учителей учат как предметников, специалистов в своей области знания, математике, языку, географии…. А, например, в Канаде важная часть обучения учителя, который будет работать в инклюзивном классе (то есть, любого учителя), — организация учебного процесса и взаимодействия в классе. Там учитель в большей степени ориентирован на сам процесс  в классе, на работу, когда есть кто-то, кто обладает бóльшими способностями (это ведь тоже особая группа учеников) и  те, кто испытывает трудности.

Речь идет о  приемах и технологиях работы с детьми с особенностями —  как повысить их участие в процессах в классе, какие вспомогательные технологии нужны, чтобы ребенок мог лучше ориентироваться и усваивать новое.  Например, важно определить, в какой степени ребенок понимает речь, что помогает концентрации внимания, в каком поле он лучше видит, приспособления для  удержания позы или действовия  и т.д. Часто помогает наглядное представление информации, а иногда —  просто немного другая структура её подачи. Часто используют картинки, предметы, визуальную раскладку деятельности на этапы. Некоторым детям нужно учиться навыкам организации собственного поведения, саморегуляции.

А еще для того чтобы дети с нарушением развития могли учиться вместе с остальными, у нас должна быть внутри одного класса вариативность, нужны индивидуальные программы. Сейчас для всех учеников в классе есть одна учебная программа, они все одинаково должны освоить чтение, математику, химию, пение и все остальное. Центром обучения оказывается не ребенок, а программа, и по этой программе «протаскивают» всех детей. Кто-то естественно оказывается успешен, кому-то этот объем оказывыется недоступен, а кому-то скучно. В инклюзивных классах должно быть разнообразие.

Представьте обычный урок химии. Только кто-то проходит его на уровне изучения кремния как химического элемента с особыми свойствами. А кто-то изучает существование разных материалов в природе. А кто-то совершает простые манипуляции с твердым камнем. Это все разный уровень обучения и программ, но в одном классе.

— Многие родители как раз опасаются, что если в классе будет инклюзия — снизится темп работы.

— В нынешнем виде — думаю, такой риск есть. В результате учитель часто выбирает тех учеников, которые по этой единой программе могут успешно «плыть», а все остальные остаются за бортом. Это происходит не только в школах, но и в детских садах: все играют или пошли что-то делать, а ребенок с особенностями сидит в сторонке.

— То есть инклюзии не происходит?

—  Нет времени, нет усилий, нет ресурса. Плюс в инклюзивных классах должен работать не один учитель, у него должен быть помощник, в разных странах он может называться по-разному — воспитатель, персональный помощник, тьютор. Это помощник может помогать самому ребенку с особенностями или всему классу в целом. Модель может в некоторых странах и отдельных школах отличаться.

— Опасения родителей в текущей ситуации обоснованы? Снизится темп урока, потом ребенок не сдаст ЕГЭ, потом не поступит, жизнь будет потом совсем другого качества…

—  Оправданы в какой-то степени. Но, как правило, больше трудностей возникает для ребенка с нарушениями развития, который остается вне процесса в классе.

Но давайте задумаемся о том, вообще для чего нужна школа? Предполагается, что школа выполняет самые разные функции. Образовательную — дети овладевают знаниями. Воспитательную — школа формирует определенные ценности, отношения, модели поведения. Еще одна важная функция — освобождение родителей, например, чтобы родители могли работать.

И то, что в последнее время в больших городах, в условиях большой конкуренции, все «затачивается» на чисто образовательную функцию – это большая беда. Мы держим в голове только образовательные задачи — но ведь жизнь человека и его личности выходит за пределы приобретения академических знаний.  Воспитание необходимо,  семьям нужно свободное время вместе с детьми без домашних заданий, кстати, это очень важно.

— Но родителей поставили перед фактом: ценность школы измеряется в баллах ЕГЭ. Сдал ЕГЭ – поступил, не сдал – не поступил. И дальше либо ребенок освоит школьную программу в классе, либо ему надо нанимать репетитора.

— Да, это наша большая культурная беда. Это  касается всех нас — и родителей, и детей, и всего поколения в целом. Система ЕГЭ, в том виде, в котором она сейчас существует,  ориентирует людей на количественные показатели, а не на качество освоения материала и способность мыслить. Мы попались в ловушку, периодически в обществе вспыхивают дискуссии на эту тему, но, к сожалению, последние несколько лет ситуация усугубляется и усугубляется.

Плюс существует огромный стресс для самих школ, которые обязывают заниматься с инклюзией и делать, в общем, то, чему их пока не научили. При этом эффективность работы школ и финансирование, оказываются связаны с баллами выпускников.

С другой стороны, создаются образовательные комплексы, в которых сейчас тоже очень много проблем. Довольно часто администрация теряет контакт с живой реальностью жизни школы, потому что начинает управлять несколькими учреждениями, иногда очень странно объединёнными под одну крышу. В итоге часто страдает общая атмосфера, теряется индивидуальный дух школы.

А представляете, что чувствуют учителя? Вообще я в этом смысле не очень оптимистично настроена. У меня психологическое образование, я получила знания о физиологических, психологических и социальных закономерностях развития ребенка. И я вижу, как многое в школьной ситуации нарушено. Вижу не только я одна, видит психологическое сообщество, все это регулярно обсуждается, но изменений нет. Требования программы, уровень абстрактности материала, объем — всё это превышает ресурсы ребёнка. А дети с нарушениями развития и вовсе превращаются в «рабов на галерах». Им и так зачастую сложно, а в текущей ситуации они, и их родители, вынуждены максимально стараться, чтобы хоть как-то поспевать за всеми.  

Сейчас инклюзия очень неоднозначное явление. Инклюзия — лозунг, который в реальной жизни оборачивается стрессом. Вместе с тем, инклюзия — необходимое движение в обществе. Очень хочется, чтобы инклюзия стала естественной частью жизни и  реальной спокойной практикой совместного обучения и дружбы людей обычных и людей с особенностями.

— Вы много рассказали о трудностях инклюзивного образования. Стоит ли сейчас родителям детей с особенностями развития стремиться, чтобы ребенок непременно посещал общеобразовательную школу? Или лучше поискать коррекционную?

— Здесь родитель сам должен выбирать. Некоторые встают на позицию правозащитную: «Я имею право, и мой ребенок имеет право учиться в обычной школе и участвовать в обычной жизни. И то, что жизнь пока не сильно под него подготовлена, не означает, что мы в эту школу не пойдем. Потому что если и мы не пойдем, то эта ситуация никогда не сдвинется».

И это правда: чем больше детей с особенностями оказывается в обычной школе, тем больше школа и общество в целом способны что-то менять. Потому что пока все инвалиды сидят в коррекционных школах или вообще на домашнем обучении (есть ещё большая тема о том, что часть детей и в коррекционных школах не может удержаться), есть вероятность, что этот вопрос не будет решаться вовсе.

С другой стороны, тут надо взвесить собственные ресурсы, готовность отстаивать права ребёнка. И лучше всего готовить конкретную школу к этому заранее. Иногда на это может уйти пара лет. Нужно заранее смотреть, готова ли школа,  знает ли как учить такого ребенка, как взаимодействовать. Может быть, начать знакомить школу с этим ребенком, общаться с учителем, к которому пойдет ребенок в класс, готовить среду, в некоторых случаях нужно специальное оборудование и вспомогательные технологии,  искать каких-то партнеров, которые, например, уже зная ребенка, помогли бы его интегрировать в школу, класс.

Вообще, это вполне распространенная практика, я видела такую подготовительную работу в  США, Италии. Последний год, а иногда и пару лет пребывания в каком-то учебном заведении каждый ребенок участвует в «программе перехода». Он постепенно начинает знакомиться с тем учреждением, куда придет через два года: начинает туда заглядывать, знакомится с обстановкой, с учителями. Учебное учреждение,  в свою очередь, тоже начинает смотреть, насколько среда там готова к тому, чтобы этот ребёнок в этой школе учился.

Иногда нужно какое-то дополнительное оборудование, технологии, знания, например,  об альтернативной и дополнительной коммуникации. Например, не все дети пользуются в полном объеме речью, и надо, чтобы школа была к этому готова.

Процесс перехода ребенка из одного учреждения в другое вообще очень серьезный,  он должен быть подготовлен и должны быть проводники. Таким проводником должен быть и родитель, и специалисты — вместе они могут способствовать его более качественному включению в новую жизнь.

— Но это же совершенно нереально в отечественных условиях!

— Пока это малореально. Очень трудно перескочить из одной ситуации сразу в другую: не было у нас инклюзии, а на завтра мы проснулись, и сразу началась инклюзия, такая гладкая и прекрасная; и всё так здорово, все друг к другу доброжелательно относятся, и все знают, что с этим делать.

Нужно постепенно продвигать сотрудничество разных учреждений и разных специалистов в интересах детей. Иначе мы все оказываемся в стрессе, и, прежде всего, ребенок, о потребностях и интересах которого мы все должны думать. В стрессе учитель, в стрессе родители, в стрессе родители обычных детей, в стрессе дети. Хотя, на самом деле, сами обычные дети могут  переживать меньше всех участников этого процесса, потому что детская психика устроена так, что если никто ребенку не сказал, что «вон тот ребенок особенный», то дети этого могут и не заметить.

У меня масса таких примеров. Допустим, обычный класс, в этом классе есть девочка, а у нее брат с особенностями. И её одноклассники много лет встречаются с этим братом на разных праздниках, когда приходят в гости. А потом вырастают и в более сознательном возрасте, с изумлением узнают, что у этого, уже взрослого человека, есть какие-то нарушения. Они их не видели. Когда дети обращают на особенности внимание — они во многом транслируют внутреннее отношение взрослых.

Родителям детей с обычным развитием тоже «выгодно» заботиться об интересах детей с инвалидностью, в том числе потому, что жизнь человеческая непредсказуема. Мы живем в очень активном мире и надеемся, что будем здоровы и счастливы в будущем, но мы должны также понимать, что это все может измениться. У каждого из нас есть шанс оказаться за пределами той или иной системы и быть маргинализованными.

Помогать тем, кто слабее и беззащитнее —  нормальная человеческая позиция и очень важный опыт. К тому же люди с нарушениями функционирования, инвалидностью такие похожие и непохожие на нас, у некоторых из них есть особенные таланты, свой взгляд на мир, особые способности.  Опыт детей и их семей может быть очень важен для сообщества, для общества  в целом. Заботясь об особенных людях, мы прежде всего заботимся о себе — мы одно сообщество, мы живем в одном мире.

www.pravmir.ru

Школа для «отверженных». Центр для особенных детей ютится без помещения | Образование | Общество

В школе Святого Георгия идёт урок. Учитель сидит за длинным столом с учениками и рассказывает про открытие Америки. Со стороны происходящее напоминает скорее домашние посиделки, а не привычный учебный процесс.

– А почему страны открывают, они же не бутылки с водой?

– Потому что есть такое понятие. «Открыть» — это обнаружить что-то новое.

– Новое — это точно. Я недавно пачку с чипсами открыл и нашёл там фишку. Я открыватель? — пытает учителя Даниил.

Даня пришёл в школу несколько лет назад. В обычной школе он учиться не может. У него повышенная активность, усидеть за партой 40 минут школьного урока для него очень тяжело. Справиться с такими детьми в школе учителя, как правило, не могут и отправляют их на домашнее обучение.

«Это неправильно. Ребёнок должен быть в коллективе. Да, у них есть какие-то проблемы: в поведении, успеваемости. Но если этим детям вовремя помочь, они станут самыми обычными. Ведь среди этих детей много талантливых. Тех, которые в будущем найдут свой путь», — говорит директор школы Нина Микоян.

Директор школы Нина Микоян уверена, что особенным детям нужно больше заботы. Фото: АиФ / Инна Киреева

Мы разговариваем с ней, а в это время по классу ходят ученики, кто-то кидается газетой, ручками и ластиками. На первый взгляд, в классе полный хаос. Учитель в обычной школе надорвал бы горло и обпился валерьянки, чтобы успокоить этих детей. Но Нина Микоян на детей не кричит. Успокаивает по-доброму тех, кто не хочет писать, упрашивает. А потом берёт книгу и начинает читать. Дети усаживаются на место и затихают.

20 лет без помещения

Школа Святого Георгия — это частный центр, созданный 20 лет назад по инициативе родителей и учителей. Здесь преподают по так называемой вальдорфской системе образования, которая основана на чувственном познании, образном мышлении, сопереживании. Основа программы — интересы детей. Ребятам разрешают быть такими, какие они есть. Здесь нет оценок и строгой дисциплины. «Ребята находятся у нас с 9 утра и до того момента, когда родители могут их забрать. Они едят тут, занимаются творчеством», — поясняет Нина Микоян.

Занятия проходят в «домашней» обстановке. Фото: АиФ / Инна Киреева

Среди учеников центра много детей из малообеспеченных семей, дети-инвалиды, дети, взятые в семьи из детских домов. Но есть и те, кто абсолютно здоров. «Все эти дети закреплены за обычными школами, находятся на домашнем обучении», — поясняет Нина Микоян. Существует школа исключительно на благотворительные пожертвования. Школа зарегистрирована как досуговый центр и как юридическая организация лицензии на образовательную деятельность не имеет, как и своего помещения. Поэтому переезжали уже больше десяти раз. Классы школы разбросаны по всей столице.

«4 года после создания помещение у нас было. Но потом нас выселили. И теперь мы ютимся по библиотекам и школам. В основном у нас семьи, социально не защищённые. Родители не могут сами осилить коммерческую аренду помещения. Недавно родители накопили денег, и мы сняли помещение на Верхней Красносельской улице. Но арендодатели нас подвели. Оказалось, что они не имели права нам сдавать это помещение. При заключение договора они показали нам старые документы. И мы снова остались без помещения. Но это помещение департамента имущества, и они бы могли передать нам это помещение для детей, особенно для инвалидов. Но департамент сопротивляется этому», — продолжает Нина Микоян.

Ученики школы Святого Георгия. Фото: АиФ / Инна Киреева

Вернуть в общество

В маленькой комнате учитель музыки Артём Малышев учит Даниила играть на флейте.

– Вот смотри — это нота до, а это — си.

– Я не запомню. Я не понимаю, зачем мне это играть, — возмущается Даниил.

– Почему не запомнишь? Ты же это уже играл, — настаивает учитель. И тут же находит выход из ситуации и говорит: «Давай, я тебе ноты подпишу». Через несколько минут Даниил играет на флейте.

Учитель музыки, бывший воспитанник школы Артём Малышев. Фото: АиФ / Инна Киреева

Методы работы с этими ребятами Артём знает хорошо. Ведь он сам — бывший ученик этой школы. Проучился 4 года, а потом ушёл в музыкальный колледж. Свободное от занятий время Артём проводит здесь. «Здесь человечность важнее. Всё по-домашнему как-то. Трудность единственная для меня в том, что я когда-то здесь учился, и они воспринимают меня как своего друга, ленятся иногда», — рассказывает Артём и добавляет: «Дети здесь не отличаются от других детей. Дети есть дети».

Таких вернувшихся в общество учеников, как Артём, за 20 лет существования школы было много. Этим детям нужна особая помощь, больше заботы. То, что невозможно в массовом классе в большой школе.

Учитель музыки Артём Малышев со своим учеником. Фото: АиФ / Инна Киреева

«К сожалению, сейчас всё больше детей, которым трудно учиться в массовой школе. Для обычных детей у нас в стране есть очень много возможностей. А вот такие особенные дети даже не знают, куда им пойти. У них детей временные трудности, главное, вовремя подхватить их и помочь, чтобы ребёнок не был не по своей воле отторгнут от коллектива и противопоставлен обществу», — говорит Нина Микоян.

Смотрите также:

aif.ru

Школа для особенных детей

В не столь давние советские времена лишь у 1 процента детей выявляли различные нарушения умственного развития. Как правило, это были дети-«отказники», воспитывающиеся в спецшколах и домах-интернатах. Подавляющего же большинства умственно отсталых малышей как бы и не существовало. Диагноз «необучаемый» определял всю их дальнейшую безликую жизнь. Реальная работа по выявлению и адаптации к нормальной жизни умственно отсталых детей началась после распада СССР. В Беларуси она активно ведется на протяжении последних 5 лет.

…Три отличия выделяют эту школу из большинства других. Для здешних учеников она же и дом родной. В выпускных классах только один экзамен и тот по труду. На входных дверях учебного заведения недвусмысленная табличка «Посторонним вход запрещен». Хотя, постойте, — есть еще один отличительный момент. Даже старшеклассники специальной вспомогательной школы-интерната города Петрикова гораздо наивнее и простодушнее иных первоклашек из обычной школы.

— У нас учатся около 130 детишек от 7 до 18 лет из Петриковского и Житковичского районов с различными степенями умственного отклонения. Дети из неблагополучных семей составляют 98 процентов, — рассказывает заместитель директора по учебно-воспитательной работе Леонид Горбачев. — Не так давно впервые в республике именно в нашей школе был образован экспериментальный класс для детей с глубокой степенью нарушения умственного развития (имбицилов). Раньше эти мальчики и девочки считались необучаемыми. Теперь же таковых нет вовсе. Более того, каждый ребенок имеет право получить образование в зависимости от своих познавательных способностей, пройти свои университеты…

Во многом это обусловлено тем, что в последние годы в стране кардинально изменились взгляды и подходы к образованию. Нынче это понятие подразумевает не столько учреждение, где учат читать, писать и считать, сколько определенный комплекс услуг, на которые вправе рассчитывать любой ребенок. Задача учителя — дать ему те знания, которые он способен принять. Иными словами, одному ребенку тесно в рамках школьной программы, а другому достаточно хотя бы научиться адекватно реагировать на происходящие вокруг события.

— Некоторые медики до сих пор по старинке «плодят» необучаемых детей, — сокрушается начальник управления специального образования Министерства образования Алла Коноплева. — Хотя определить степень способности ребенка к обучению в состоянии только специалист. В данном случае — педагог, но никак не врач.

Например, почти все умственно отсталые дети запросто овладевают определенными практическими навыками. Недаром в спецшколах и школах-интернатах основной упор делается на трудовое обучение. В той же петриковской вспомогательной спецшколе профилирующими предметами являются столярное мастерство и сельскохозяйственная деятельность. При учреждении оборудованы три теплицы, мини-свиноферма. Есть 15-гектарный производственный участок. Воспитанники школы имеют возможность заниматься лозоплетением, рисованием, вышивкой, резьбой по дереву… Я видела их произведения, и, поверьте, они ничем не уступают творчеству обычных мальчиков и девочек.

Среди детей с особенностями психофизического развития есть и такие, кто готов к некоторым теоретическим нагрузкам (малыши с легкой и умеренной степенями отставания). В отношении их в отечественной системе образования сделан огромный шаг вперед. Сейчас довольно широко практикуется интегрированное обучение школьников. В стране по такой схеме уже работают 3.300 классов. В них учатся меньше детей, чем в обычных классах, — до 20 человек. А каждый урок ведут по 2 учителя — «предметник» и дефектолог. В каждом таком классе наряду с обычными школьниками 2 — 3 ребенка с ограниченными возможностями. Правда, количество детей с отставаниями в умственном развитии в классах интегрированного обучения пока невелико. В основном — неслышащие, незрячие, дети с заболеваниями соматического происхождения. Главная причина (она же — препятствие), почему в классах так мало детей с особенностями развития, по мнению Аллы Коноплевой, — стереотип мышления: глухие дети вызывают жалость, умственно отсталые — раздражение у родителей остальных учеников. Но, как говорится, первый шаг — начало пути. Система интегрированного обучения с каждым годом набирает обороты. И уже для многих школьников их «чуть странноватые» соседи по парте — обычные одноклассники. Для умственно отсталых детей способ получения знаний не ограничивается спецшколой или классом интегрированного обучения. 1.655 детей занимаются также в группах на базе центров коррекционного развивающего обучения и реабилитации, расположенных практически в каждом районе страны. Временную обучающую поддержку оказывают им и многочисленные пункты коррекционно-педагогической помощи. После окончания специальных образовательных учреждений или классов мальчики и девочки с легкой и умеренной степенями отклонения в умственном развитии не сдают экзамены (либо сдают единственный экзамен по трудовому обучению), но получают аттестат об образовании.

А дальше-то что? Для таких детей в Беларуси уже не первый год работают 43 спецПТУ и 97 спецгрупп при обычных профтехучилищах. Там готовят замечательных цветоводов, слесарей-сантехников, столяров и плотников. А уж как сложится их взрослая жизнь, во многом зависит от нас с вами. Вряд ли им чем-нибудь помогут сочувствующие ахи и охи вместо реальной помощи. Но и спасать весь мир не стоит, считает Алла Коноплева. Достаточно помочь тому, кто находится рядом и очевидно слабее…

Заметили ошибку? Пожалуйста, выделите её и нажмите Ctrl+Enter

www.sb.by

Живут полноценной жизнью. Директор – об учениках школы для особенных детей | ОБЩЕСТВО

Эти дети за девять лет обучения осваивают адаптированную программу, это как четыре класса обычной школы, но это совсем не мешает им стать полноправными членами общества, получить профессию, найти работу и создать семью. Мы побеседовали о буднях и праздниках Ханты-Мансийской школы для обучающихся с ограниченными возможностями здоровья с ее директором Василием Васильевым.

Почему я не поступлю в институт?

Оксана Шуман, «АиФ-Югра»: Чем ваша школа отличается от обычной?

Василий Васильев: У нашей школы совсем другой подход к образованию, нет гонки за баллами ЕГЭ, мы воспитываем наших детей, чтобы подготовить их ко взрослой жизни. На первом месте у нас такой предмет, как технология. А еще наши дети более счастливые и спокойные в выпускном классе. Хотя кто-то из них спрашивает: «А почему я не могу поступить в институт?»

 В нашем обществе признаки успешности – высшее образование, хорошая работа, материальное благополучие. И многие родители как раз боятся, что ребенок не сможет поступить в вуз и получить профессию.

– Я понимаю, что родители хотят, но ведь на практике получается, что не всегда «вышка» востребована. Знаю многих выпускников вузов, которые не работают по профессии, а устраиваются в магазины продавцами, в рестораны официантами. Просто эти люди получили диплом, но на рынке труда им места не нашлось. Сейчас очень популярны рабочие специальности. А наши выпускники после школы поступают в технолого-педагогический колледж. Например, на рабочего зеленного хозяйства, комплектовщика товаров, помощника повара и др. В колледже индивидуально подходят к каждому ребенку, учитывают состояние здоровья и интеллектуальные возможности, и согласно индивидуальному собеседованию предлагаются профессии.

«Наконец-то я нашел свою школу, мне легко учиться»

– У вас есть примеры успешной социализации ваших выпускников?

– Да. Наши выпускники работают официантами в ресторане, в суши-барах, дорожными рабочими, дворниками в детских садах, в аэропорту, кто-то ездит рабочими на вахты, в общем живут полноценной жизнью, создают семьи. Мне кажется, главное, что может сделать родитель, это любить своего ребенка таким, какой он есть. 

Все добрые и я молодец

 Есть ли трудности у вашего заведения? Может, чего-то не хватает?

– Нового здания. Сейчас определено место под строительство нашего будущего здания, но очень жаль, что оно не в центре. Мы привыкли, что все рядом. Наши дети регулярно посещают различные музейные выставки, шахматную академию, окружную библиотеку. Но мы будем рады любому новому помещению. В настоящее время у нас отсутствует спортзал, нет пришкольной территории.

– У вас были такие случаи, когда ваши ученики переходили в обычные школы?

– Да, но достаточно редко, в основном в начальной школе. На основании решения территориальной психолого-медико-педагогической комиссии обучающийся может быть переведен в общеобразовательную школу. К сожалению, иногда родители сами вредят ребенку своей жалостью, своими желаниями учиться в средней школе по обычной программе. Ну не стоит его мучить, ему трудно, некомфортно. У нас был один случай, когда мальчик несколько лет сидел в общеобразовательной школе в одном классе, в итоге перешел к нам и через какое-то время сказал: «Наконец-то я нашел свою школу, мне легко учиться, здесь все добрые, и я молодец».

Комментарий

Ольга Карцева, мама выпускника школы:

Моему сыну Дмитрию 19 лет, у него синдром Дауна, сейчас он учится в колледже на помощника повара. С учебой у него все отлично, ему платят за успехи стипендию. Еще с детства Дима проявлял интерес к кулинарии, год назад он прошел ускоренные курсы поваров, и это повлияло на выбор профессии.  

ugra.aif.ru

Добавить комментарий